Публикации

Иерей Сергий Щепелин. Историческая повесть

9904

 "Путеводительница"

 ПРЕОДОЛЕНИЕ

Лето 1700г. Страшная беда.

Уже зачиналась заря. Лес и окрестности постепенно наполнялись все новыми и новыми звуками, исходящими от просыпающихся пичужек, дополняющих общий хор своим сольным пением. Во всем чувствовалось пробуждение. На востоке ярким колесом вставало солнце, проявляя окружающие предметы, хоть и видимые светлой летней ночью, но лишь теперь ожившие в солнечных лучах. Тихо поскрипывали колеса, утопающие по ось во влажном зеленом лесном мху под тяжестью срубленных в этом же лесу сосновых кряжей.

Передние возницы дремали, пользуясь минутным отдыхом, кивая в такт мерно шагавшим быкам. Быки уверенно шагали в сторону дома, радуясь ночной прохладе и свежему воздуху, возможности напрячь на работе могучие мышцы, ослабшие от долгого стояния в душном хлеву. До сегодняшнего дня недоумевали они, от чего это хозяева в летнюю пору держат их без работы взаперти, усиленно кормят, холят, меняют подстилку, наполняют колоду чистой родниковой водой, помногу раз на дню проведывают, заходя в хлев. Такое внимание уделялось раньше только коровам, и то в период отела. Эта забота и радовала, и волновала, вызывая чувство тревоги. Это чувство подступало неожиданно, заставляя вздрагивать всей шкурой, холодило нутро и выходило наружу протяжным ревом. Страх входил в них вместе с запахом паленого мяса и шерсти, проникавшего в хлев с порывами теплого ветра, принесшегося откуда-то из-за села. О, если бы они знали причину этого запаха, то страх сменился бы ужасом.  В огромной яме, вырытой во рву за околицей сжигались окоченевшие трупы умерших их сородичей. Страшное слово МОР произносилось шепотом, словно люди боялись громким словом накликать беду на свое подворье.

Беда пришла неожиданно, ранним утром, с причитанием бабки Макарихи, которая пришла с обычным утренним обрядом в хлев и увидела свою коровенку бездыханно лежащей у самого порога с широко открытыми, полными недоумения глазами. Причитания бабки над своей любимицей Зорькой заставили соседей побросать свой утренний обряд и бежать к ней, недоумевая, ведь причитать в доме Макарихи могли только над ней, самой старшей в роду, а потому стоявшей первой в очереди на деревенский погост. Замершая, было, в своем неутешном горе Макариха с приходом людей вновь обрела дар речи и запричитала протяжно, как над покойником: «На кого ты нас, кормилица, остави-ла-а-а, помрут без тебя малы детушки-и-и». Сунулась на коленки к лежащей безучастно коровенке и тихо заскулила: «Молочко-то какое давала жирное, по три подойничка уносила!»

Тревога постепенно охватила всех сбежавшихся на бабкин вой. Делали предположения о причинах такой неожиданной смерти. Кто-то вдруг вспомнил, что и его скотина вяло как-то жваковала вчерась и глаза, какие-то не такие были.… Вот тогда кто-то впервые тихо, боязливо предположил и произнес это страшное слово – мор. Вдруг стало тихо, даже бабка Макариха замолчала, тихо всхлипывая и продолжая стоять на коленях, уткнув голову в остывшее брюхо кормилицы Зорьки. Даже рыжий забияка петух замер, стоя на одной ноге и крутя глазом на враз притихшую толпу. Оцепенение длилось недолго, но за это время в голове каждого вихрем пронеслись мысли, освежая в памяти рассказы стариков о моровой язве на скот, не раз случавшейся в этих местах. Как косой, выкашивало скот во время эпидемий, обрекая людей на голод. С воспоминаний о рассказах стариков мысли перекинулись на думы о своей скотине - цела ли, успела ли хватить этой страшной заразы или нет. Эти мысли заставили забыть о горе Макарихи и бежать к себе домой, чтобы заглянуть себе во двор и убедиться, что своя кормилица жива и здорова и что может это и не мор вовсе, а так, Макарихина корова объелась чего-то или померла от дурного сглазу. Вскоре Макарихино подворье опустело, лишь петух гордо похаживал по двору, победно озираясь вокруг, разгребая крепкими когтями землю и подзывая разбежавшихся кур.

Тишина, ненадолго установившаяся над Кичменгским Городком, вдруг была разорвана отчаянным воплем с другого конца села. Там заголосила тетка Анфиса, лишившись сразу коровы и телушки. Да и как не заголосить, когда на руках у нее шестеро ребятишек мал-мала меньше…

К вечеру пало еще шесть коров, и страшная догадка, которую утром старались гнать от себя, стала реальностью. Дед Евсей тщательно осмотрел павших коров, долго мял и щупал распухшие животы, заглядывал в пасть и ноздри и окончательно развеял все сомнения – язва, вынес он свой приговор.

Оцепенение пало на Городок, улицы опустели, не топились печи, в избах не добывался огонь, люди сидели в потемках наедине со страшной бедой, как враг, неожиданно обрушившейся на них. Даже дворовые псы - и те не выходили из-под крылец, словно чуяли и сопереживали беду, свалившуюся на своих хозяев. Со стороны могло показаться, что село вымерло или люди оставили Городок, переселившись в другие, лучшие для жизни места…

Вечерело поздно, темнота практически не приходила даже глубокой ночью. На улице было светло, как днем: стояли белые ночи. Не спалось старому Евсею - воспоминания нахлынули на него.  Много пожил он на этом свете, много повидал, пережил. Сколько лет ему, точно сказать не мог никто, да и сам он мог лишь предполагать, что уже давно перевалило за девяносто, чуть не ровесник  века. Помнил Евсей, как его еще парнишкой прятал отец вместе с мамкой и другими бабами с детьми в лесу от поляков, что приходили по Югу на Городок. Усердно готовились тогда мужики к их встрече:  делали лесные завалы, устраивали лабаза, как на медведя, вместе с гарнизоном укрепляли крепостные стены, точили и ремонтировали оружие и доспехи. Вести одна тревожнее другой долетали тогда до Городка на Кичменьге о бесчинствах, творимых панами в соседних городах и весях. Доходили слухи, что разорили и пожгли они Соль Вычегодскую, а жителей всех поубивали, не пощадили изверги ни женщин, ни детей. Потом долго о них не было никаких слухов. Стали думать, что ушли они обратно к себе, оставив в покое северные труднодоступные земли с суровым и свободолюбивым народом. Но вдруг страшная весть.  Оказывается, враг совсем рядом – под Устюгом Великим. В гарнизон был гонец от воеводы устюжского, который писал о том, что пожгли поляки слободы под Устюгом, разорили и сожгли деревянные храмы. Предупреждал воевода, что ослабли паны, блуждая заснеженными лесами и болотами, устоял против них Устюг Великий, и что задумали они уходить  Югом рекою, а потому всем городкам надлежит быть готовыми к встрече татей и бить их нещадно, дабы не ушли они неотмщенными за смерть и разорения, которые принесли они нашей земле. Помнил Евсей, как усердно молились мужики и бабы в церкви на крепости, вымаливая у Господа Бога победу над татями. В памяти ярко вырисовалась картина того далекого дня. Он сидит в углу церкви на котомке, усаженный отцом, чья могучая спина то открывает для него строгие лики икон, то вновь закрывает: «О спасении веси сей и всякой веси Господу помолимся», - отец делает поклон, стоя на коленях, и лики вновь становятся видимыми для Евсея. «Гос-по-ди, поми-луй!» - единым гулом отзываются молящиеся. Свет от свечей падает на стоящих коленопреклоненно людей, преломляясь причудливыми тенями на стенах и сводах церкви, и мальчику кажется, что это сама нечистая сила бьется, не находя выхода, чтобы сбежать от строго взгляда Спасителя, который видит тебя, куда бы ты ни встал или ни спрятался. «О победе над супостатом Господу помолимся», - и опять открывается строгий лик Архангела Михаила - предводителя сил небесных, готового в любой момент вступить в схватку с врагом, посягнувшим на веру православную и людей православных. «Господи, помилуй!» - от взмахов рук молящихся мечутся по стенам тени-духи, не находя выхода. Вдруг колыхнулись они в очередной раз и устремились к открывшимся дверям церкви – молящиеся вышли на крестный ход вокруг крепости… «Иисусе сладчайший, спаси нас!»

Очнулся от своих воспоминаний Евсей от осторожного, но настойчивого стука в сенях. Кому-то, видно, тоже не спится, да и как тут уснешь, коли беда такая привалила. Это вон Первушке, Евсееву правнуку, раскинувшему свои ручонки по постели, беда не беда, спит. Стараясь не греметь, чтобы не разбудить домочадцев, только что забывшихся в тревожном сне, тихо покряхтывая, Евсей сполз с печи и, пошаркивая старыми катаньками, вышел во двор.

– Кому это в экую рань не спится? – нарочито строго спросил он, хотя сам скорее был рад любому собеседнику, лишь бы скоротать ночь, казавшуюся в старости уж больно длинной. – Все крещеные уже давно спят, а тут бродят, стучат, ровно тати, - продолжал бурчать дед.

– Не шуми, не шуми, старый, - незлобиво ответили ему из-за двери, которую никто никогда не запирал, даже ночью. От кого хорониться-то: все свои, друг друга с зыбки знают. На пороге стояли старики, которым тоже, видимо, не спалось.

– Стучат, ровно чужие, дверь не заперта, заходили бы, – потеплевшим голосом проворчал Евсей, хоть отлично знал, что без разрешения хозяина в дом никто не зайдет.

– Нет, Евсей, выходи ты на крылечко, посидим тут, не будем твоих будить, пущай поспят, – ответил за всех Прокопий, старший из пришедших стариков, однако для Евсея остававшийся по-прежнему Прошкой. 

– Чего ночью, ровно сычи, сидеть будем, – буркнул, усаживаясь на ступеньку, Евсей.

Ночные гости расселись кто куда. Прокопий сел рядом на ступеньку пониже. Какое-то время все молчали, слышалось лишь покряхтывание да тихое стариковское сопение.

– Чего делать-то будем? – первым прервал молчание Прокопий. – Беда-то какая привалила. За что нам такое наказание? Вечер вон и с Кобыльского Городка человек был, говорит, что и у них мор на скотину, ровно мухи в холод валятся.

– У меня невестка с Шонги пришла, и там мрут, – угрюмо  добавил Михей, самый молодой из пришедших стариков. – Да и из других волостей вести неутешительные. Чем жить-то будем, коли вся скотина передохнет? Ладно, мы пожили, а робята-то… помрут в долгую зиму от голодухи.

Вновь установилось тягостное молчание. Каждый думал свою невеселую думу.

– Раньше надо было о робятах-то думать, – прервал ночную тишину  Евсей. – Ослабла в вере молодежь, про Бога забывать стали, вместо церкви то робить пойдут, хотя знают, что всю работу не переделать, то на охоту, а то и на гулянку – прости нас, Господи. Скоромное в пост едят, молоко пьют. Вот и допились. Не стало страху перед Богом-то, живут не по заповедям. Ох-хо-хой, – вздохнул дед, – грехи наши тяжкие! Да и наша вина в том есть, выпустили молодежь из рук, слово нужное вовремя не сказали, не доглядели. Раньше вон тятя вожжами по спине пройдет, ежели что не так, даром, что у самого уже робята большие, и им наука. А теперь что?

– Да, есть наша вина, – согласно закивали старики. – Слабеть в вере народ стал, лоб крестят, а о срамном думают. Смотри-ко, вон, на Воломах, старца Симона сараевские мужики убили, а какой святой жизни человек был, один в болотах за всех нас молился. Чего  теперь нам от Бога-то ждать, манны небесной?

– Вот я и говорю, утеряли мы страх Божий, одними житейскими хлопотами живем, а в церковь бежим, когда нужда прижмет, а так все более по привычке, – назидательно проговорил Евсей. – Я вон своим велел вечер по сто поклонов положить, замаливать грехи-то надо. Откуда беда пришла, там и спасение искать надо. Завтра собираюсь в церковь идти, просить батюшку служить молебен заступнице нашей небесной, чтобы замолвила Она словечко за нас, грешных, пред Сыном своим и Богом нашим. Может, смилостивится Христос  и простит нас грешных. В хлевах от этой беды не отсидишься, да и огонь не поможет. Скоро вон всех коров пожжём, а они мрут и мрут.

– Да, вымаливать прощение надо! – дружно согласились старики.

На том и сошлись, что утром вместе с Евсеем пойдут в церковь, чтобы молиться о спасении от этой страшной беды. Приближалось утро, но расходиться не хотелось, сидели, вспоминали свою жизнь, выискивая примеры, подтверждающие правильность принятого ими решения. Вспоминали рассказы отцов и дедов, передаваемые из поколения в поколение, о том, как усердно молились, вымаливая победу над супостатами, как обетами, данными Богу, спасались в труднейших ситуациях и жарких битвах, как ходили крестными ходами во время засухи или вымаливали вёдро вовремя проливных дождей, молитвою перед иконой Божией Матери останавливали распространение огня… Да, велика сила молитвы и бесчисленна милость Божия…

                                                          Зима 1613 г. Перед боем.   

Старики потихоньку разошлись, и воспоминания вновь унесли Евсея в далекое детство. Протаяв в маленьком оконце подслеповатое стекло, Евсей смотрел в заснеженный двор, огражденный высокими сугробами, и видел отца, стоявшего, широко расставив ноги, огромными руками загребавшего искрящийся, свежевыпавший снег, бросавшего его на свое могучее тело, растираясь им, с удовольствием покряхтывая и покрикивая.  Обнаженный по пояс, подпоясанный бранным полотенцем, на фоне встающего солнца отец кажется Евсею былинным богатырем, о котором рассказывала бабушка, и готовится он к битве с чудищами погаными, которые пришли, чтобы разорить Городок, а его и всех детей увести в полон. Сунув босые ноги в катаники и накинув зипунишку, Евсейка выбежал во двор и, завороженный, остановился перед отцовскими доспехами, играющими металлическим блеском и, словно магнитом, притягивающими взор мальчика. Блестя солнечными лучами, висела пудовая кольчуга, кованые поручи, огромный шлем и (венец мальчишеских мечтаний!) огромный меч.  Он будоражил воображение мальчика, манил к себе, рука непроизвольно сама тянулась к нему. Идя навстречу своему желанию, Евсейка протянул руку и взялся за рукоять меча, ощущая ладонью одновременно и холод морозного утра, и тепло, исходящее от кожаной рукояти. Напрягшись, он с трудом приподнял конец меча, острие клинка прочертило небольшую бороздку в снегу, а солнечный лик, отразившись в стали клинка, блеснул по отцовским глазам.  

– Ты смотри-ко, мать, какой надежа-воин растет, – растирая полотенцем свое могучее тело, ласково и с нотками гордости произнес отец. Подхватив чуть не выпавший из ослабшей  детской руки меч, он поиграл им, рубя воздух направо и налево, и, уже обращаясь, как к взрослому, к своему сыну,  сказал: «С этим мечем еще мой отец в походы ходил, а ему его мой дед передал, когда закончил служить в крепости.  Вот подрастешь - тебе передам, но дай Бог, чтобы в дело тебе его  не пришлось пускать».  Еще раз ловко взмахнув мечом, отец срезал снежную шапку со столба, так, что та, подрезанная, осталась лежать на месте, сунул меч в ножны, взъерошил упрямые мальчишеские хохлы на голове сына и вдруг посерьезневшим голосом проговорил: ­ «Помни, сын, на всю жизнь крепко запомни: нет для мужчины дела важнее, чем землю пахать и хлеб растить и ее, кормилицу нашу, от врагов защищать! Не мы воевать хотим, но, если к нам с бранью пришли, брань и получат!» Гневом блеснули глаза отца, побелели пальцы, сжимавшие рукоять меча. Сбросив привычным движением ножны, он отступил шаг назад и, подняв над головой страшное оружие, вдруг, ухнув, резко рубанул перед собой воздух. «Ч-чж-жик» – пронеслось в утренней тишине, «чж-жик» – отец наносил и наносил удары по невидимому врагу направо и налево, меч мелькал перед отцом с такой быстротой, что Евсейке казалось, что у него не один, а по пять мечей в каждой руке, и ими он поочередно рубит, крушит врагов, посмевших прийти на Юг-реку, желавших убить отца, увезти мать с сестренками, как уводили в полон злые татары в бабушкиных сказках. Как стрекозиные крылья, мелькал меч в отцовских руках, разбрасывая по земле солнечные блики. И чем сильнее рубил он невидимого врага, тем спокойнее становилось на душе маленького Евсея: «Нет, не пустит тятька врагов, не позволит зорить Городок и уводить в полон мамку». Закончив ратоборствовать с невидимым врагом, отец вновь вложил меч в ножны и повесил перевязью на черемуховый обломленный сук. Давно не приходилось брать оружие в руки – с тех пор, как ушел он со службы, когда Василий-пахарь пересилил Василия-воина. Василий с удовлетворением отметил, что не утратил своих ратных навыков, вновь, как и прежде, почувствовал он, как меч врастает в руку, становясь с ней одним целым.  Ни за что не согласился бы Василий поменять свой меч на более легкую саблю, какими вооружают теперешних воинов. Для него меч был больше, чем просто оружие – он был семейной реликвией, оберегом, хранящим его род от всяких видимых и невидимых злых сил…

   Неожиданным был для Василия визит воеводы, когда он четвертого дня под вечер появился у него в избе. Говорили поначалу о житье-бытье, однако тревога чувствовалась в голосе гостя. К главному перешел воевода тогда, когда они остались вдвоем в горнице.

– Не мед пить пришел я к тебе, Василий, – проговорил Иван Игнатьев (так звали Воеводу Кичменгской крепости), отодвигая от себя опорожненный ковш ароматной медовухи, – по делу пришел, за помощью к тебе.

– Чем же я могу тебе помочь, дорогой Иван Игнатьевич? На службу обратно звать – так дело пустое, не вернусь, к земле уж больно сильно прикипел, да и робят наплодил кучу  елую – поить и кормить надо.

– Слышал, небось, о поляках? – переходя к главному делу, спросил воевода и, не дожидаясь ответа, продолжил. – Так вот, со дня на день в гости ждать надо. Вот и пришел к тебе за помощью. Одним нам не осилить: большая сила идет. Гарнизонные крепость к встрече готовят – вал укатывают да стены латают. Тебя же прошу мужиков отобрать, кто к ратному делу более способен. Наперво охотников подыми, да в соседние волости людей за подмогой пошли. – И, не допуская возражения, проговорил – Знаю, что не любо пахарю ратоборством заниматься, да другого выхода не вижу.

– Не надо сватать меня, как красну девку,  Игнатич,  неужто я не понимаю, нашу же землю защитить просишь, не чужую. Мужики, думаю, что тоже поймут, уговаривать не придется. Много ли времени на сборы даешь?

– В субботу к вечерней жду на Городке. Надеюсь на тебя, Василий, крепко пожимая протянутую для прощания руку, сказал воевода.

В этот же вечер собрал мужиков Василий, передал им просьбу воеводы. Решено было выступать всем миром. Женщин, стариков и детей увести и спрятать за речку Кичменьгу в лесную деревню подальше от опасности. В этот же вечер отправили гонцов в соседние волости за подмогой.

…Накинув на разогревшееся от снега голое тело овчинный тулуп, Василий вошел в дом. Чтобы оттянуть момент прощания с семьей, он нарочито долго одевался. Подпоясал по голому телу кожаный оберег-пояс, надел праздничную, украшенную по груди и рукавам бранным узором рубаху, перетянулся тканым в узор-крест поясом, поверх накинул короткий овчинный полушубок.. Аккуратно сложил в мешок воинские доспехи, забросил мешок за плечи, повесил на плечо меч на перевязи.

– Ну, давайте прощаться. Кто знает, свидимся ли еще. Ты, Евсей, береги мамку и сестренок, за мужика остаешься, – проговорил он, беря сына на руки и прижимая эту теплую родную плоть к груди. – Да помни, что я тебе наказывал: нет для нас другого богатства, нежели земля наша. Хоть и сурова она у нас, но другой нет, береги ее как мать. – Отпустив сына на землю, подошел к жене и крепко обнял её – прости, Олюшка, ежели груб бывал иногда, спасибо тебе за деток, береги их.

– Что ты, Василь, прощаешься, ровно насовсем уходишь, – утирая слезы, проговорила жена. – Вместе детей ростить будем.

– Так ведь не на пир к воеводе иду, сама знаешь. В бою всякое бывает. – Перецеловал дочерей, постоял, окидывая взглядом родное мирное подворье. – Ну, прощевайте! – поклонился в сторону семьи и родного дома Василий. – Оставайтесь с Богом! Резко повернувшись, он уверенной походкой направился в сторону видневшихся  вдалеке сторожевых башен Кичменгской  крепости.

Воевода стоял на верхней ступени открытой паперти церкви и оценивающим взглядом осматривал собравшихся мужиков. Более двух сотен  человек собрал по ближайшим волостям по его приказу Василий. Надежный, расторопный и в тоже время основательный. «Таких бы с десяток ко мне в гарнизон», – помечтал воевода, остановив взгляд на крупной и статной фигуре Василия, стоявшего немного впереди пришедших мужиков. Да и пришедших мужиков слабыми тоже никак не назовешь, потому как не выжить слабому в нашем суровом лесном краю. Большинство из пришедших, помимо пахоты, промышляли охотой, бортничали и рыбачили, собирали грибы и ягоды, гнали живицу – так лес помогал выживать северному крестьянину. Поле и лес сделали их сильными и выносливыми. Ратные испытания получали в кулачных боях, когда сходились стенка на стенку. Секреты кулачных приемов строго хранились и передавались по наследству. Обычно такие бои проходили на масленицу, к ним особо готовились, вырабатывая стратегию и тактику боя. Бились честно, стараясь не увечить, хотя многие выплевывали после таких поединков зубы или долго носили, как боевые награды, синяки и шишки. Заканчивались такие бои мирением, после которого совместно пили медовуху, брагу или  в братчину сваренное пиво. Многие из собравшихся  людей знали друг друга по таким поединкам и теперь, узнавая друг друга, весело обнимались, как старые знакомые, отпуская в адрес друг друга беззлобные шутки. Веселый гул шел от толпы, и это больше всего радовало воеводу. С хорошим настроением собрались мужики: нет уныния, значит, не будет и страху. «Вооружены, конечно, слабовато, – подумал воевода. – Не с таким бы оружием надо идти на хорошо вооруженных и обученных бою поляков, но и кичига деревянная в хороших руках пострашнее булавы бывает. Кое-что из своих запасов выделю».

Вооружены пришедшие мужики были в основном рогатинами и топорами, кое у кого висели на перевязях мечи, у многих за спиною висели луки с колчанами стрел. Особое внимание своим необычным вооружением привлекал невысокий, но довольно крепкий коренастый мужичок, сжимавший в руках нечто похожее на печной ухват, которым хозяйки доставали чугуны из печки, отличавшийся от обычного своего собрата лишь более широко разведенными и остро оточенными концами. Это вооружение вызывало град не злобливых, но довольно едких шуток и насмешек, сыпавшихся на мужика со всех сторон.

– Ты что, Михайло, никак ляха сразу в печь ставить хочешь? – приступал к нему молодой мужик, вооруженный топором, насаженным на длинную рукоять.

– Поди, впопыхах с бабой оружьем-то поменялся, – вторил ему второй мужик. – Она нонче горшки-то в пече топере рогатиной ворочает.

Дружный смех раздался со все сторон. Шутки, одна за другой, летели на голову незадачливого мужика. Однако тот продолжал невозмутимо стоять, как будто разговоры эти касались вовсе не его.

– Тебя, Михайло, надо в задние ряды поставить, а то увидит лях твое оружие и драпать начнет, нам и не догнать будет! – вызывая новый шквал смеха, не унимался мужик с топором.

– А ты, Микола, чем зубы скалить, выходи биться – поглядим, чья снасть лучше, – миролюбиво предложил обладатель ухвата, выходя на ровное место и встав лицом к смеющимся мужикам.

– Давай, Микола, выходь, небось,  тутока печи нет, – шутили теперь уже над растерявшимся балагуром мужики. Раззадоренный шутками и насмешками, Микола вышел в центр в момент образовавшегося круга, сбросил с себя кожух и шапку, поправил пояс и, плюнув на руки, чтобы топор держался крепче, перебросил его картинно из руки в руку, лихо поработал им в воздухе, слегка согнулся и приготовился к бою.

– Что, Микола, испугался бабьева оружия? – подначивали его мужики. Шутка подтолкнула мужика к началу активных действий. Он бросился вперед и нанес удар сверху. Однако Михайло был начеку и ловким движением перехватил ухватом  рукоять топора и отвел его в сторону по ходу удара. Микола, не ожидавший такого поворота дел, чуть не упал и, развернувшись, подставил свою спину противнику. Михайло шутливо ткнул его острием ухвата в мягкое место ниже пояса. Толпа замерла на мгновение, а потом грянула дружным смехом.

– Смотри, Микола, он твой окорок хочет в печь посадить, – крикнул кто-то из толпы, которая тотчас взвыла от смеха. Микола, раздосадованный такой неудачей и подхлестнутый градом новых шуток, вновь бросился на противника, нанося удар за ударом. Михайло ловко, без суеты принимал на свой ухват удары, уводя их в стороны. Микола разошёлся не на шутку, забыв об осторожности. Воевода уж начал беспокоиться, как бы не покалечили друг друга. Вдруг Михайло поймал очередной удар, резко отправил его вправо и, развернувшись как косарь косой, обратной стороной ухвата подсек противника по коленки. Микола рухнул на спину, выбросив вверх ноги, от неожиданности выпустив топор из рук. Михайло припер мужика к земле, направив острые концы ухвата в живот поверженного противника, отбросил ногой выпавший топор и, проскользив острыми концами по груди до горла, припечатал его к земле. Толпа грянула гулом одобрения и восхищения:

– Молодец, ловко ты его уложил! – похвалил победителя подошедший воевода. Где такому мастерству научился? 

– У нас в роду испокон века ухватами дрались, – ответил Михайло. – Этому я еще с малолетства обучен. Я им и против меча, и супротив рогатины могу, – смущаясь от похвалы воеводы, добавил мужик.

Шум, вызванный необычным поединком, вскоре унялся, все стояли и ждали, что скажет воевода. Иван Игнатьевич снова поднялся на паперть, чтобы его было лучше видно и слышно:

– Ну, вот что, мужики, не буду вас пугать, но и обнадеживать попусту не хочу. Скажу как есть, а вы сами решайте, оставаться с нами или нет. Кто решит уйти – обиды чинить не буду, дело добровольное, а вы все же пахари, а не воины. Ваше дело – землю пахать да нас кормить. Но и без вас мне завтра не одолеть ляхов. А то, что завтра они тут будут – мой расчет верный. Дозорные донесли, что стали они лагерем в верстах десяти отсюда. Числом их более тысячи,  да обоз с пленными и добром наворованным. Ведет их полковник Яшка Яцкой – воин, говорят, опытный, много крови русской пролил. Говорят, что их король Сигизмунд за битву под Смоленском наши края в собственность даровал. Вот как мы, братцы, на Руси зажили: землю инородцам, ровно кусок пирога, оттяпывают! – Глаза воеводы потемнели, что-то  невнятное, а скорее всего неудобоваримое для слуха пробурчал он себе в усы, откашлялся, сплюнул гневно в сторону и продолжил: – О зверствах его вы не меньше меня наслышаны. Не щадят паны ни стариков, ни детей малых. Соль Вычегодскую вон полностью сожгли, а всех горожан вырезали. Но и то, что не мог он Устюга Великого взять и бежал оттуда – тоже ведаете. Слышали, наверное, и про то, как их Осиновым городком побили, не один десяток татей в Осиновских завалах остался. Сейчас они хотят через нас к себе домой уходить, чтобы раны зализать и с новыми силами хозяином сюда вернуться. А посему надлежит нам не только остановить ляхов, но и оставить их тут навсегда. Гарнизон наш небольшой, даже вместе с вами чуть не втрое уступаем Яцкому, но опять же и преимущество у нас огромное – дома мы. Бабы с ребятами наши за Кичменьгой упрятаны, потому пропускать туда татей нам никак нельзя. Надежа моя на вас, мужики. Сделаете, как я скажу, – осилим вора. А план мой такой…

Получив от устюгского воеводы Михаила Александровича Нагого известие о том, что Яков Яцкой объявился под Устюгом, Иван Игнатьевич всю ночь просидел в раздумьях – как одолеть столь сильного противника таким малым числом воинов. Вот тогда-то и родился этот план. Суть его состояла в том, чтобы вынудить Яцкого без долгих раздумий идти на приступ крепости, выманить под ее стены как можно больше воинов, желательно всех, тем самым оголив свои тылы. Переживать за свой неприкрытый тыл Яцкой сильно не будет, так как удара в спину в этой лесной глуши ему ждать, по его панскому понятию, не от кого. Вот тут-то и должны помочь нам мужики. Обещались с поддержкой подойти с Кильченги и Кобыльского городка, чтобы запереть полякам обратный путь. Главное – надо нанести мощный и неожиданный удар у самой крепости, а мужикам в нужный момент неожиданно атаковать тылы и чтобы шуму побольше  было. Поди, пусть разбирается в суматохе, кто его атаковал: крестьянин ли с рогатиной или регулярные войска. На своих служивых воевода мог рассчитывать как на самого себя, не зря изнурял он их ежедневными тренировками и частыми походами. Сделал из крестьянских парней отличных, выносливых и сильных воинов. Таким воям любой воевода позавидовать может. В последнюю ревизию устюгский воевода многих к себе на службу сватал, да не пошли, не купились на посулы княжеские. Радовало Ивана Игнатьевича и то обстоятельство, что наконец-то разжился он огнестрельным оружием. Жался Устюгский воевода, но все же выделил полтора десятка затийных пищалей да сорок штук ручных. Маловато, конечно, но все помощь хорошая. Зато зельем и свинчом одарил воевода щедро, не жалел Иван Игнатьевич его, обучая меткости и скорострельности. Вся прилегающая к крепости местность хорошо пристрелена, так что есть чем воров встретить! Поэтому и рассчитывал воевода на сильный ошеломляющий удар.

Выслушав план воеводы, мужики какое-то время обдумывали его, переговариваясь друг с другом. Воевода терпеливо ждал, зная, что необдуманно здесь ни одно решение не принимается.

– Главное, мужики,  до моего сигнала сидите тихо, – повторил воевода. – Если обнаружит вас Яшка раньше времени, то все дело провалите, да и вас я спасти не успею.

– Будь спокоен, Игнатич, медведь рядом  пройдет – не учует.

– Вы главное – встретьте их как следует, не жалейте гостинцев. Когда колокол на церкви набатный забьет, значит, враг подошел, вам наготове быть следует, – сказал воевода, спускаясь с паперти и подходя к Василию. – Как услышите, что бой начался, подтягивайтесь вон к тем зарослям, воевода указал рукой на противоположный берег, густо заросший ивняком и ольховником. Здесь затаитесь и будьте  готовыми к бою. В бой раньше нашего не вступать. Только после того, как мы атакуем с крепости. Старшего среди вас назначаю Василия, его слушайтесь, он мужик умный и воин опытный. Ну, мужики, пора, – сказал воевода, – солнце уже садится, идите с Богом. А мы еще помолимся.

В храме начиналась вечерняя служба….

Лето 1700г. Спасительное решение.

Служба уже давно закончилась, но народ не расходился по домам, как обычно это бывало. Страшная беда объединила всех. Сегодня в церкви были все, кто мог ходить. Дома осталась лишь бабка Макариха, которая после кончины коровы как-то разом сдала. И без того морщинистое ее лицо, казалось, совсем иссохло. Руки с узлами вен, натруженные непосильной повседневной работой, безвольно свисали, словно плети, да и сама она потеряла всякий интерес к жизни. Целыми днями сидела она во дворе на перевернутой старой колоде, глядя куда-то под ноги, отрешившись от всего земного. Только, когда вся семья садилась за стол, ее приводили и усаживали вместе со всеми. Но она практически ничего не ела, только пила воду с моченой брусники, незаметно вставала и снова ползла на свою колоду, как на спасительный корабль, который должен увести ее в мир иной, туда, где уже давно пребывал ее Макар. Мысли старухи уносили ее иногда в дни их молодости, вспоминалась шумная свадьба, их первая с Макаром ночь, проведенная на душистом, пахнувшем разнотравьями сеновале, рождение первенца. Как радовался Макар рождению сына, носил жену на руках, долго не допускал ни к какой работе, даже корову доил сам, чем вызвал неудовольствие свекрови. Много хорошего вспоминалось Макарихе, когда сидела она на старой колоде, но мысли все время назойливо возвращались к тому страшному дню, когда нашли мужики ее Макара мертвым в лесу, лежавшим в объятиях огромного медведя, который, проигрывая в открытой схватке с человеком, все же успел нанести своему обидчику последний, смертельный удар. Мужики, нашедшие Макара, рассказывали, что медведь, вероятно, караулил Макара, который бортничал в этом лесу. Единственным оружием против лесного хозяина у него был бортный топорик, которым и нанес Макар два страшнейших удара в голову и грудь медведя, и уже, будучи смятым им, успел вынуть из-за голенища нож и всадить в глаз зверя. Два исполина – зверь и человек – встретились в огромном лесу и не поделили его. Не захотели уступить друг другу. Дарья, так звали Макариху, сильно тосковала по мужу и, если бы не соседи Евсей с Оксиньей, которые заботились о ней и ее детях, наложила бы на себя руки. Замуж она больше не выходила, хоть и сватались к ней вдовые мужики, а все хозяйство свое тянула одна. Правда, пока были живы родители Макара, то они проявляли заботу о ней и своих внуках…

Евсей по дороге в церковь привернул к Макарихе и не увидел ее на привычном месте на старой колоде. Утром она не встала с постели, лежала тихо, и было не понятно: то ли спит, то ли уже померла. Евсей взял ее за руку, и, почувствовав теплое прикосновение к ее холодеющей руке, Макариха открыла глаза. 

– Что это ты, Дарья, посреди дня улеглась, никак помирать собралась? – строго, но как-то по-особенному тепло спросил Евсей. – Ты меня, голуба, не опережай. Моя очередь на погост идти. Вставай, вон все в церковь идут, решать будем, как с этой бабой зловредной воевать будем.

– Какой бабой? – тихо простонала Макариха.

– Да той, что наших буренок увела, будь она неладна, эта тать похлеще вора Яшки Яцкого будет.

Глаза Макарихи вдруг наполнились жизнью, кулаки сжались и голос неожиданно громко зазвенел:

– Нечистая она, Евсеюшко, не взять ее ни мечем, ни рогатиною, ни силушкою богатырскою! Молитвою ее, лихоманку, молитвою! – горячо бормотала она, приподнявшись над подушкою. – Просить надо заступницу нашу Царицу небесную о прощении грехов наших. Пообещайте церковь ей срубить обыденную, может, и простит тогда…

Голова Макарихи запрокинулась и упала на подушку, глаза вновь потухли. Уже еле слышно она проговорила:

– Подними народ, Евсеюшка, пусть молятся, да и про церковь не забудь, – она долго молчала, затем вновь заговорила тихо-тихо. – Прости Христа ради, что вперед тебя ухожу, Макар, видно, заждался. Помолись за меня, грешную. – Макариха замолчала, уткнувшись остановившимися зрачками в одну точку. Евсей постоял, подождал: может быть, еще чего доскажет. Но, приложив ухо к губам старухи, услышал слабое, но ровное дыхание. Видимо, разговор отнял у нее последние силы, и Макариха заснула…

Отец Степан Елизаров, закончив службу, вышел из алтаря и прошел к мужикам, оживленно о чем-то беседующим. Те, расступились, пропуская священника в центр круга, где стоял Евсей.

– О чем толкуем, Евсей Васильевич? – спросил священник. – Что-то домой сегодня никто не спешит.

– Многим, батюшка, и спешить-то нынче незачем: враз лихоманка работы нам поубавила, – сокрушенно ответил дед. – Мы вот о чем тут толкуем. Мало одной молитвы, чтобы выпросить у Бога прощения за наши грехи. Макариха вот совет дала – церковь обыденную срубить по обету Царице нашей небесной Пресвятой Богородице. Неоткуда помощи в беде нашей больше ждать, токмо на Нее, заступницу нашу, вся и надежда. Мужики вот поддерживают, согласны рубить обыдень.

– Хорошее дело задумали, много примеров спасения по обету церковь наша православная знает. Но осилим ли в обыдень? Это ведь дело непростое – до заката солнца церковь срубить.

– К соседям за помощью надо обратиться, – предложил Прокопий. – У них тоже в мор много скотины пропало. В Сараево и Кичменьгу надо людей послать, да в Кобыльский Городок и Шонгу.

Решили разослать людей во все ближние волости с предложением принять участие в строительстве по обету обыденной церкви.

Не соломинкой в руках утопающего, а спасительным плотом стало для людей решение о строительстве обетной церкви. Все видели в этом спасение от страшной беды. Хлопоты по подготовке к этому событию придавали сил и уверенности отчаявшимся людям. Назавтра отец Степан со стариками пошел выбирать место для церкви. Выбрано оно было на бору около погоста, на сухом месте на небольшом возвышении. Выбранное место понравилось всем, и при общем одобрении отец Степан освятил его. В этот же день старики отправились в лес, чтобы отобрать деревья для строительства церкви. Выбирали не спеша, тщательно осматривая и оценивая каждое дерево. Смотрели, чтобы оно было кондовое, спелое, с ровным прямым стволом, а главное – чтобы было рядом от места строительства. Возить кряжи издалека не было времени для обыденного строительства. Выбранные деревья помечали залысинами, сделанными топором.

К вечеру следующего дня вернулись мужики, отправленные в соседние волости. Они приехали радостные тем, что весть о строительстве обетной церкви воспринята там с пониманием и благодарностью. В местных храмах отслужили молебны с акафистами Богородице и решили крестными ходами идти к построенной церкви. Выделенные обществом для строительства мужики и подводы прибудут накануне. Строить церковь решено было 28 числа июля месяца в день прославления иконы Божией Матери «Путеводительница», а до этого дня всем держать строгий пост и усердно молиться.

Городок словно ожил, в каждом дому шли приготовления к строительству. Мужики точили и замачивали топоры, чтобы разбухло в воде рассохшееся топорище, разводили и точили пилы, смазывали колеса и ремонтировали подводы. Вывели на свежий воздух, на выгул оставшихся быков и лошадей, а после задали им хорошего корму. Не жалели ни овса, ни душистого сена, понимая, что им предстоит тяжелая работа. Вездесущие ребятишки носились из двора во двор, разнося последние новости. Впервые за последнее время Городок жил полнокровной жизнью. Все объединились в едином порыве строительства. Забыты старые, теперь казавшиеся мелкими, обиды, примирились враждовавшие годами соседи – все сплотились воедино, в единую большую и крепкую семью перед последней и решающей битвой со страшной нечистой силою – моровой язвой.

Маленький Первуша, воспользовавшись тем, что дома никого нет и взрослые заняты своим делом, решил осуществить свое давнее тайное желание. Он открыл тяжелую крышку дедушкина сундука и, напрягшись всем телом, с трудом вытянул оттуда огромный сверток, который вырвался из его рук и с грохотом упал на пол. Оглянувшись и убедившись, что его никто не видит, Первуша закрыл сундук и принялся разворачивать сверток. Вскоре сердечко его было готово выскочить из щупленького тельца от радости увиденного. Перед ним лежал, поблескивая лезвиями, настоящий боевой меч. Взявшись обеими ручонками за оплетенную кожей рукоять меча, он почувствовал тепло и какую-то непонятную силу, исходившую от этого грозного оружия.  Ладошки его вспотели, и крупные капли пота сбежали со лба и, упав на лезвие клинка, покатились вниз. Вытирая сбегавшие капли, он почувствовал приятный холод, исходивший от стального меча. Счастливый своей находкой, он взялся обеими руками за рукоять и потащил меч во двор, чтобы поделиться своею находкой со взрослыми и похвастаться перед соседскими мальчишками. С гордым видом появился Первуша на крыльце, счастливо улыбаясь, но взрослые, занятые своим делом, не обращали на него никакого внимания. Он начал спускаться вниз по ступенькам, и меч зазвенел, ударяясь о задубелые доски крыльца.

– Ты на кого это, Аника-воин,  войной собрался? – откладывая в сторону поперечную пилу, которой разводил зубья, чтобы пилу не зажимало во время пиления, удивленно спросил дед Евсей. – И как это тебе, постреленку неугомонному, удалось вытащить из сундука тяжеленный, спрятанный от мальчишеских глаз, меч? 

– Я, дедо, иду с моровой бабой воевать! Сам же давеча говорил, что всем миром пойдем воевать с ней. – В представлениях малыша моровая баба была кем-то вроде бабы яги, а его меч – самое подходящее оружие супротив такой злодейки.

На разговор прадеда с правнуком, держа в руке плотницкий топор,  вышел Василий, который только что закончил точить на круглом камне и теперь, отирая оточенное лезвие пучком сена, оглядывал, оценивая остроту лезвия.

– Что, внучок, не тяжеловат тебе будет меч-то? – с лаской и оттенками гордости за правнука произнес он. – Смотри, ноги себе не пообрубай, а то папка твой вернется, так нам головы за тебя порубает.

– Не порубает, он добрый, – серьезно ответил мальчик.

– Ну уж и добрый, а кого это он утром вичей отдуть хотел, не тебя ли?

– Так он только хотел, он всегда хочет отдуть, а самому жалко. Вичей замахнется, а глаза добрые.

– А ты и пользуешься папкиной добротой, проказишь.

– Ты, дедо Вася, говорил, что мой папка тоже, когда был маленьким, проказил.

– Ну и хитер же ты, Первушка, не знаю, в кого ты такой и что из тебя вырастет.

– Богатырь из меня вырастет, Городок наш защищать буду от врагов всяких!

– Это ты хорошо придумал, – сказал дед Евсей, вспоминая на всю жизнь запавшие в душу слова, сказанные ему на прощание перед боем отцом. – Нет дела важнее, чем хлеб растить да землю, кормилицу нашу, от врагов защищать. Пойдем, соколик, я тебе по твоим силам меч выстрожу, а этот отдай мне, я папке отдам, или вон деду твоему Василию. – Евсей взял в руки тяжелый отцовский меч, вспоминая, как часто он, будучи подростком, а потом и уже взрослым парнем, доставал его из сундука, гладил холодный клинок, вспоминая отца, и мечтал, что и ему когда-то придется взять его в руки, чтобы отомстить за смерть того, кого очень любил и кого не хватало всю свою жизнь. К счастью, так и не пришлось больше пустить в ход это страшное для врагов оружие…

Зима 1613г. Враги.

К вечеру метель унялась, оставляя после себя наметенные косы спрессовавшегося снега. Небо выяснило, и на нем появились первые звезды. Ночь обещала быть морозной, чему свидетельствовали дымы, уходящие прямыми столбами прямо из печных труб в небо. Небольшая деревушка на берегу реки с избами, по самые окна занесенными снегом, и все ее пространство от самой реки и до лесной опушки были заняты подводами, накрытыми попонами лошадьми и снующими всюду людьми. Одни из них бегали, суетились вокруг повозок, другие сидели около горевших тут и там костров. Третьи стояли, взирая на все происходящее: кто со страхом, кто с презрением, а кто – безучастно, словно не видя, что происходит перед ними. Это были пленные, которых гнали поляки, используя их в дальних переходах как рабочий скот. Не гнушались они использовать пленных вместо живого щита, чтобы оградить себя от пуль и стрел противника. Чтобы не замерзнуть ночью, им разрешили жечь костры, и часть из них ушла в лес за валежником. Оказавшийся среди пленных мужичок, видимо, имел опыт зимних ночевок в лесу, велел бабам наломать еловых лап, чтобы не сидеть на снегу, других заставил нагрести сугроб, который защитил бы их от холодного, пробирающего до самых костей тягуна со стороны реки. Сзади пленников защищал от ветра придвинувшийся плотной стеной к самой деревне густой лес. Сухие сосновые валежины горели жарко, без треска и практически без дыма, согревая скучившихся вокруг костра людей. Пленники тихо переговаривались между собой. Сильные подбадривали слабых, павших духом людей:

– Потерпите, завтра придем в городок Кичменгский, там гарнизон, там наши. Бог даст, побьют ляхов.

– Где побьешь, вон их сколько. А на Городке много ли? Поди, трех сотен не будет. А если еще врасплох застанут?

– Врасплох не застанут. Поди, уже упреждены, да и сегодня я сам видел дозорных из леса, следивших за нашим передвижением. Поляки-то их не видели, а у меня глаз наметан. Я у векши глаз на ста шагах увижу. Чую, готовы в Городке к встрече татей. Я воеводу Кичменгского  знавал – отчаянный воин и мужик башковитый на разные там военные хитрости. Да и гарнизон у него подобран из таких же подготовленных воев, как и он сам. Довелось мне раз у них на учениях побывать, посмотрел. Не дай Бог с такими в бою повстречаться! Бог даст, потреплют Яшку, – зло сплюнул мужик в сторону избы, где расположился командир этой одичалой шайки, в которую давно превратился некогда боевой отряд полковника Якова Яцкого.

Польский полковник Яков Яцкой сидел перед пылающей жаром  русской глинобитной печью, разомлевший после сытной еды, а главное – после этой удивительно вкусной медовухи,  которая трезвит ум и расслабляет тело. Вот так сидеть бы и сидеть, чтобы никто не тревожил, забыться от всего, от этих бесконечных сражений и боев, которые все больше и больше начинали походить на разбойные нападения, не приносящие ему ни славы, ни удовлетворения. А ради чего тогда все это? Он давно понял, что земель этих ему все равно не завоевать, а если и завоюешь, то никогда не подчинится тебе этот северный свободолюбивый народ. Никогда не будет жить под паном. Здесь и татары-то абсолютной власти не имели. Довольствовались небольшим ясаком. Свободные пахари. Но как страшны эти люди в бою! Они не знают ни страха, ни усталости, бьются всем, что попадает в их сильные натруженные руки. Топоры, косы, серпы, вилы могут быть страшнее сабли и меча. Яцкой потянулся за ковшом с медовухой, отхлебнул от него большой глоток пахнущего разнотравием напитка. Жалел ли он, что пошел в этот поход? Да, наверное, теперь уже жалел. Слишком дорого он ему дался, слишком много потерял он друзей в этом походе. А что приобрел? Имя? Славу? Недавно ему пленный мужик прямо в лицо бросил: «Вор ты, Яшка!» – «Какой я тебе Яшка?» – вскипел Яцкой, выхватывая саблю. «А у нас татей по батюшке не величают – вор ты и лиходей!» Кровь ударила полковнику в лицо, и в припадке безумства одним ударом срубил голову мужику. А ведь он правду сказал, как ни крути, а в самую точку попал мужик. Яков вскочил и нервно заходил по избе. Половицы заскрипели под его тяжелой ногой, словно повторяя вслед его мыслям: «Вор, в-о-р-р...»

Нет, не такой славы хотел полковник Яков Яцкой, когда собирался со своими товарищами в Московию по призыву своего короля Сигизмунда. Мечтал о подвигах рыцарских, о славе, которую принесет он своему древнему роду. Да и дела думал поправить за счет военной добычи и денег за службу. Беспокойной его натуре было тесно и скучно в родовом замке рядом с престарелыми родителями, с бесконечными рассказами отца о своих подвигах и подвигах мужчин в его роду. Эти рассказы возбуждали  и тревожили ум, гоня Якова из родного гнезда навстречу опасности и приключениям. И он действительно прославился. Не раз отмечал его подвиги сам король, приглашая на балы в честь очередных побед. Особенно проявил себя полковник в битве за Смоленск, когда одним из первых ворвался он в осажденный город, прорубая вместе со своими боевыми товарищами путь для всеобщего наступления. Все ему тогда удавалось, он не знал усталости, не ведал страха, получая истинное удовольствие от боя. Его не заботили ни добыча, положенная ему как победителю, ни эти северные земли, которые подарил ему король за усердное служение и победу под Смоленском. Вот тогда его трудно было назвать вором, а главное – себя осознавать таковым. Он и земли-то эти воспринял как награду, когда на праздничном балу король сказал ему: «Ты заслужил того, чтобы быть не только знатным, но и богатым» – и вручил ему грамоту на владение этими северными землями. «Ты и твой род заслужили это!» Тогда Яков еще был полон желаний не только покорить эти земли, но и присоединить их к Речи Посполитой. Многотысячным отрядом выступил он осенью 1611 года в этот поход в северные уезды России. Разорение и опустошение принесли они в Белозерье и Пошехоние, по которым пришелся первый удар. Однако вскоре последовали и первые неудачи. Не поддался полякам Кирилов монастырь, став неприступной крепостью на пути врага.  Много было сделано попыток взять его, но мощные каменные стены и укрывшиеся за ними люди, отчаянно сражавшиеся, могли выдержать любой приступ. Удерживать монастырь долгой осадой полковник не мог себе позволить. Это было очень опасно, так как дисциплина в отряде падала, провианта было мало, а кругом враждебно настроенное местное население да суровая зима. Чтобы решить все эти проблемы, нужно было не засиживаться на месте, а двигаться, постоянно пополняя обоз ограблением местного населения. Под Кириловым монастырем сильно обострились и до того натянутые отношения с паном Ковальским, с которым все это время приходилось делить руководство войском. Людей у Ковальского было не меньше, а если считать мелкие примкнувшие отряды, то даже больше, чем у Яцкого. Раздоры между людьми Яцкого и Ковальского начались с первых дней похода. Иногда они заканчивались довольно серьезными потасовками. Оба они понимали, что это разлагает отряд, и строго наказывали зачинщиков, однако стычки повторялись при каждом дележе награбленного имущества. Неудача под Кириловым монастырем привела к дальнейшему обострению отношений, окончательно поделив отряд на два непримиримых лагеря. И те, и другие обвиняли в неудачах противоположную сторону. Однако Якову удалось тогда удержать войско от неизбежного раскола. Помогли этому и удачно проведенные операции в Чаронде и Каргаполе, который он взял 12 декабря. Дележка добычи в Каргополе вновь закончилась дракой, и тогда впервые пролилась своя кровь. Разговор на повышенных тонах произошел и между Ковальским и Яцким, но Якову все же удалось, смиряя себя, убедить разбушевавшегося сотоварища в необходимости примирения. Примириться их заставила и весть о том, что за ними по пятам следует сборное русское войско под командованием воеводы Чушкова, пришедшее с Подвинья. Яцкой уже имел встречу с воеводой, и эта встреча была не в его пользу. Поэтому, строго наказав виновных за беспорядки, все еще пока объединенное войско двинулось в сторону Холмогор. Здесь, под Холмогорами произошел окончательный раскол между Яцким и Ковальским. После многочисленных и безуспешных попыток взять город, Яцкой предложил отказаться от дальнейшего продвижения на север и возвратиться, пока еще есть такая возможность. Ковальский же решительно стоял на продолжении дальнейшего похода на Архангельск. Обвинив друг друга в глупости и предательстве, они разошлись. Расставшись с Ковальским, Яцкой со своими людьми двинулся вверх по Двине, намереваясь возвратиться домой. Идти на Москву не было смысла, да и новости, приходившие изредка оттуда, были не утешительными. Доходили слухи, что еще осенью народное ополчение вытеснило его соотечественников из столицы. Но, прежде чем возвращаться, Яцкой хотел поправить и свое имущественное положение, предав разграблению эти северные территории. Не хотелось возвращаться домой без богатой воинской добычи, чтобы потом многие годы слушать стенания по этому поводу в свой адрес. Мысль о возвращении домой укрепляла и согревала суровое сердце полковника. На сердце теплело от мыслей о доме, о стариках родителях. Как они там, живы ли? Все глаза, наверное, просмотрели в ожидании сына. Последнее письмо от них получил еще перед началом похода. Отец писал, что дела в имении идут плохо, мать сильно болеет, извелась вся в ожидании встречи с сыном, да и отец надеется, что с его приездом дела в имении поправятся и пойдут на лад. В хозяйстве требуется молодой хозяйский глаз и крепкие руки.

Отделившись от основного отряда Яцкой численно проиграл. С ним осталось чуть свыше тысячи воинов, не считая русских перебежчиков, примкнувших к нему. Но это были не просто воины, а его друзья и единомышленники, с которыми он многие годы делил хлеб и ночлег. На них он мог положиться, как на самого себя. Большинство знал в лицо и по имени, многие были еще друзьями детства. Он доверял им, они доверяли ему и готовы были безоговорочно идти по его приказу в любое пекло. Главное, что ему нужно было сейчас, так это успешно проведенная операция, которая бы подняла боевой дух в отряде. Такой операцией стало взятие Соли Вычегодской. Тщательно разрабатывался план операции по взятию города, продумывалось все до мелочей. Перед решающей битвой Яцкой пообещал за успешное взятие города отдать его на разграбление, чтобы все смогли поживиться за счет военных трофеев. Конечно, победа была нужна и ему самому, для того чтобы вновь обрести пошатнувшуюся уверенность в себе как успешном военачальнике. Три дня бесчинствовали поляки в Соли Вычегодской, превращая в руины старинный Русский Город. Все церкви и дворы по торговой площади и посаду были сожжены, а люди вырезаны. Нетронутыми остались только Борисоглебский и Введенский монастыри, да две церкви на Афанасьевкой стороне. Много было собрано добра, взято с собой в плен молодых девок да мужиков покрепче, чтобы помогали они в трудных переходах по таежным диким местам. Поразила Якова жестокость перешедших к нему на службу русских людей, которые в своих бесчинствах против своих же далеко превзошли поляков. Полковник не любил предателей и в другое время не взял бы с собой в поход, но теперь он нуждался в людях и понимал, что предавшие будут отчаянно драться, чтобы не попасть к своим.  Он использовал их на самых опасных участках, сберегая своих воинов. Разорив Сольвычегодск, Яцкой отправился вверх по Сухоне к Устюгу Великому, одному из богатейших северных городов Русского государства, который манил к себе богатой добычей. Но и укреплен был  город основательно. Позаботился об укреплении города местный воевода Михаил Алекандрович Нагой, обнеся его новой каменной крепостной стеной и усилив  гарнизон города. Взять такую крепость с таким количеством воинов было задачей практически не выполнимой. Это бывалый полковник отлично понимал и отговаривал своих друзей от попыток взять город. Предлагал вместо этого взять два-три более мелких селения и захватить не меньше добычи, чем сложить свои головы здесь. Опьяненные победой под Сольвычегодском вояки рвались в бой, предвкушая  быструю победу и богатую добычу. Однако отрезвление пришло довольно быстро, после первых же не удавшихся попыток приступом взять город. Каменные стены и дружные залпы защитников заставили нападавших спешно отойти и уже обдумывать по-трезвому сложившееся положение. Пришли к общему выводу, что город им не взять, а вести длительную осаду не было ни времени, ни людей, ни желания. В ожесточении поляки пожгли все веси и слободы вокруг Устюга, не пощадили ни храмы, ни избы. Пополнив провиантом обоз и прихватив новых пленных, решили двигаться вверх по реке Юг на Унжу, а затем Волгой и ее притоками – дальше, продвигаясь на запад в сторону дома. Идти дальше Сухоной они не решились, было слишком опасно.

Сколько времени прошло с того момента, как отправился он в поход? Сколько было сражений, сколько побед и поражений? И вот сидит теперь он, полковник Яков Яцкой, в занесенной по самую крышу снегом крестьянской избе в маленькой бедной деревушке  в десятке верст от вставшей перед ним небольшой крепости со странным названием Кичменгская, и неспокойные мысли и предчувствия одолевают его.  Затерявшийся в этих огромных дремучих лесах и топких непроходимых болотах, окруженный этими страшными северными мужиками, которые в работе усталости не знают и в бою, как на работе, бьются без устали. Бьются чем ни попадя. Любой предмет, будь то топор, вилы, серп, коса или березовая кичига – все в их руках становится страшным оружием. Яцкой поежился, кутаясь в овчинный тулуп, вспоминая события прошлого утра, когда напали на них осиновские мужики, пытаясь отбить обозы и пленных. Руководил этой мужицкой ватагой опытный охотник-промысловик из крестьян Иван Лов. Зная окружающие леса, как свои пять пальцев, он умел перехитрил польские дозоры, ничем не проявляя себя. И когда основной отряд прошел вперед и спустился в довольно глубокий лог, его обоз и пленные, шедшие чуть сзади, были отрезаны от основных сил умело поваленными многовековыми деревьями, которые образовали труднопреодолимый завал. Пока бросившиеся на подмогу воины прорубали себе путь, преодолевая поваленные деревья, арьергард был практически уничтожен. Страшная картина боя стояла у Якова перед глазами. Пан Загныба, его друг детства, командовавший арьергардом, сражается в окружении этих диких бородатых мужиков, вооруженных вилами, топорами и рогатинами. На его глазах оставшийся без оружия мужик, такой же огромный, как и Загныба, бросился на него. Схватил его мертвой хваткой и, оторвавши от земли, с силой низверг на нее тело Загныбы. Затем упал на него и всем своим могучим телом прижал к земле, сжимая огромными руками горло поверженного противника. Побагровевшее сначала лицо Загныбы начало синеть. Теряя силы, он бил пудовыми кулаками сидящего на нем мужика по голове, но тот, словно не чувствуя ударов, продолжал душить Загныбу. Освободить от этой смертельной хватки смог Яков, подоспевший на выручку своему товарищу, ударом сабли отрубив руки мужику, так как тот был уже мертв от сильнейших Загныбиных ударов.

Яцкой вновь зачерпнул ковшом медовухи и жадно отпил, отгоняя видение синюшнего лица своего друга, с выпученными от удивления глазами, вдруг всплывшее в его памяти. Яцкой сделал еще глоток, швырнул опустевший ковш в угол избы. «Надо хоть немного поспать. Все же, пусть и маленькая, но крепость, – подумал он о завтрашнем предстоящем сражении, – обойти ее нет возможности. Как пробка бутыли, стоит она, и пока эту пробку не выбить, вовнутрь не попасть. Завтра я сотру ее с лица земли, за Загныбу за всех…»,  –подумал, засыпая, польский полковник Яков Яцкой и погрузился в глубокий, тяжелый сон.

Зима 1613г. Воевода

Спать не хотелось. Воевода сидел в своей избе, прислонив ноющую спину к жаркому боку печки. Метель стихла, а ноющая боль так и не отступила. «Стар ты стал, Игнатич, кости перед непогодью ноют, пора, брат, тебе списываться с довольствия, – тихо проговорил сам себе. – Давно жинка, верная спутница жизни, дожидается этой счастливой для нее минуты, когда я службу оставлю. А как ее оставишь, когда ей вся жизнь отдана, да кроме как воевать, ничего больше и делать-то толком не умею. А плохо делать – тоже не приучен.  Да и земля  плохого отношения к ней не потерпит, не родит она, если без души ее обрабатывать станешь. Да и какой из меня пахарь? В ратном деле рукопашить – это я умею и могу. Это уж мое, тут извини, подвинься, я никому не уступлю». Мысли воеводы постепенно перешли ко дню завтрашнему. Все ли сделал, все ли предусмотрел? Вроде все. Мужики пришли, не подвели, настрой у них хороший, боевой, чем мог – вооружил. Ежели что – Василий на месте сообразит и поправит. На него воевода надеялся, как на самого себя. «Эх, таких бы Василиев да с десяточек мне в крепости», – помечтал старый воин. Благодарен до самой смерти ему воевода за спасение зятя его Петра и дочки Насти от когтей медвежьих. Не окажись тогда рядом Василия, не совладать бы со страшным зверем молодым. Пошли в то злополучное лето Петруха с молодой женой за малиной, оставив малыша с бабкой дома. Уже почти набрали по туесу спелой малины, как увидели по другой стороне малинника, что шатается он, как кто-то малину берет. Окликнул Петруха ягодника – не отзывается, тогда и бросил он шутя в незваного гостя сухой коряжиной. Бросить-то бросил, да чуток не рассчитал, попала коряжина прямо в лоб медведю, кормящемуся здесь, на малиннике. Тот от неожиданности взревел, но в лес не побежал от неожиданности. Видно, обидно стало хозяину, что его в родном доме сучком по голове чествуют. С ревом через завалы пошел он на оторопевшего Петруху. Тот оттолкнул Настю, крикнул, чтобы она убегала в деревню, а сам поднял с земли обломок толстого соснового сука, сбитого упавшим в грозу деревом и замер в ожидании приближающегося зверя. Тот, ловко преодолевая лесной завал, густо заросший малинником, стремительно двигался на обидчика. Хоть и молод был Петруха, но не потерял самообладания, и как только голова зверя показалась над поваленным деревом, ударил по ней что есть силы. Крепкий смолевой сук с треском переломился, и в руке остался лишь небольшой конец. Ошеломленный ударом, медведь скрылся за поваленным деревом, дав короткую передышку Петрухе. Тот в растерянности стоял, сжимая в руке остаток сука, не находя ничего подходящего, чем бы можно было себя защитить. Он оглянулся посмотреть, далеко ли убежала его Настена и, не увидев ее, немного успокоился. Слава Богу, что хоть она вне опасности. Сколько времени прошло с того момента, как Петруха ударил медведя, он не мог сказать, время как будто остановилось. Между тем медведь, опомнившись от страшнейшего удара по голове, вновь бросился на теперь уже безоружного противника. Петруха попятился назад, пока не уперся спиной в ствол старой сосны с огромной разлапистой кроной. Еще было время влезть на нее, но вдруг силы покинули его, видимо, сказались пережитые волнение и страх. Он стоял, как завороженный, глядя в огромную красную пасть вставшего во весь свой огромный рост  медведя. Секунды отделяли его от верной гибели. «Господи, спаси и сохрани!» – шептали его онемевшие губы. Вдруг между ним и медведем возникла огромная фигура дядьки Василия. Как скала, встал он перед надвигающимся зверем, чуть присев и отведя в сторону правую руку, в которой был зажат большой охотничий нож. На спине его был одет пестерь, сплетенный из бересты, набитый свежими медовыми сотами. От неожиданности медведь остановился и присел на задние лапы. Этой-то секундной заминкой и воспользовался Василий. Он стремительно бросился в объятия зверю, точным и сильным ударом вонзил ему нож прямо в глаз. От страшной боли, пронзившей не только голову, но и все тело, а также от сильного толчка упавшего на него тела медведь завалился назад, увлекая за собой и Василия. Падая, Василий успел выдернуть нож и нанести еще один удар – в грудь, между ребер, прямо в сердце. В тот момент, когда медведь начал заваливаться на бок, Василий ловко вывернулся из его объятий, оставив в медвежьих лапах только свой берестяной пестерь с порванными лямками.  Из вмиг растерзанного пестеря на лапы, грудь и голову медведя  посыпались соты с потекшим свежим медом. Силы покинули лесного великана и, засыпая вечным сном, он чуял так знакомый и любимый им запах лесного меда… «Да, если бы не Василий, быть бы Настеньке вдовой, а может, и ее бы не было…»

Мысли воеводы вновь устремились в завтрашний день. С вечера он обошел крепость со всех сторон, придирчиво оглядывая, и нигде не нашел изъяна в обороне. Склоны крепостного вала прикатаны и политы водой, которая схватилась на морозе, образовав ледяную корку. Пусть теперь паны покатаются с русских горок. Задумавшись, воевода едва не угодил под сани, в которых с шумом и смехом катились с горы молодые воины, чтобы опробовать ледяной подарок, приготовленный неприятелю. «Ровно дети малые», – любовно, но нарочито сердито проговорил он вслед промелькнувшим саням. Второй хитростью, которую придумал воевода, были большие полыньи, которые в особом порядке расположения вырубили по его распоряжению. Они были тщательно замаскированы и практически ничем не выдавали себя. Завершила эту маскировку вчерашняя метель. Этими полыньями воевода ограничивал маневр неприятеля, оставляя ему возможность атаковать  только с южной  и юго-восточной стороны, где вал был более неприступный, а площадь для атакующего неприятеля ограничена. Поляки практически попадали в мышеловку. Справа крепость, спереди полыньи, сзади мужики в засаде. Позаботился воевода и о старых методах защиты крепости. Заготовил тяжелые кряжи, которые в нужный момент будут сброшены на неприятеля. Много различных сюрпризов знал он, но зима ограничивала его возможности. Но все же приятно был удивлен воевода, когда увидел, к какой хитрости прибегли его воины, и сам, было, чуть не стал жертвой этой хитрости. Осматривая крепость, он шел по реке в сторону замаскированных  прорубей, ступая по нахоженному снегу, как вдруг кто-то схватил его за рукав и рывком отдернул назад.

– Ты что это, Никола, так своего воеводу хватаешь? Чуть не повалил меня, ровно девку, – строго спросил воевода зарумянившегося от стеснения молодого воина.

– Так ты, Иван Игнатьевич, чуть было не попробовал ледяной водички, – оправдываясь, проговорил тот. И чтобы доказать свои слова, взял шест и ткнул в то место, куда чуть было не ступил воевода. Под палкой сразу же выступила вода, и снег вокруг палки начал синеть. – Ну и ну! – удивленно протянул воевода. – И кто это у вас, как святой, по воде ходит? – недоуменно спросил он.

– Да я и хожу, – довольный, что удивил самого воеводу, ответил Никола.  – Меня мужики над прорубями на длинных шестах носили, а я только следы оставлял. Правда, один раз шест не выдержал, – широко заулыбался он. Кругом дружно засмеялись собравшиеся воины, вспоминая, как Никола плюхнулся в ледяную воду и заверещал так, что слышно было на версту вокруг. Подивился и обрадовался воевода: думающих воев вырастил, а это в бою иногда больше, чем сила нужна.

Воевода встал, прошелся из угла в угол избы, подошел к иконе и поправил фитиль у лампадки. Та загорела ровным пламенем, высвечивая строгий лик Архангела Михаила. Воевода пристально посмотрел ему прямо в глаза и заговорил с ним по-простому, словно разговаривал со своим близким другом: «Ну давай, брат, помогай мне, мы с тобой почти одной должности. Ты там воевода, на небе, с темными силами бьешься за Господа нашего, а я здесь, на земле, с супостатами воюю, во славу Божию. Так что помогать нам друг другу надо. Тебе там сверху виднее, какая на нас силушка идет, без твоей помощи не осилить. Так прикрой моих робятушек-то в бою, защити, прошу тебя.  Ну а если одолеем супостатов, то церковь тебе рубить начну, – вдруг неожиданно для себя сказал воевода и подивился сказанному.       Мысль эта родилась как-то сама по себе в его голове, а он лишь озвучил ее. Воеводе даже показалось, что  кто-то посторонний сказал это его голосом. Он огляделся вокруг, но никого, кроме иконы, в избе не было. Пристально посмотрев на икону, он вдруг увидел, что в глазах Архангела блеснули веселые искорки. – Что, не веришь? – спросил воевода, обращаясь к иконе. – Вот побью ляха и буду проситься на покой, а там мне чего делать-то, вот и буду тебе церковь рубить. Только ты уж за робятушками в бою присмотри, не дай им за зря погибнуть, да и подмогни, чем можешь. Хоть слово за нас Богу замолви, все-то ближе к Нему там находишься».  Уверенность, что он действительно будет строить церковь, росла и крепла в душе воеводы, немало удивляя его. В то же время росла и уверенность в победе, а вместе с ней наступало спокойствие, всякая суетность улеглась, и мозг работал достаточно четко и ясно. Он еще немного постоял перед иконою, широким взмахом осенил себя крестом и, повернувшись, вернулся к печке. Надо немного подремать. Завтра тяжелый день и надо иметь свежую и трезвую голову…

Июль 1700г. Строительство обетной церкви.

С раннего утра в Городке на Кичменьге топили бани. Подготовка к строительству церкви вступила в завершающую стадию. Улеглись хлопоты по подготовке и наладке инструментов. Наточенные топоры поставлены обухами в воду,  чтобы разбухли и не слетали во время работы. Оточенные и разведенные пилы повешены на крюки или подоткнуты под стрехи, отлаженные струги и скобеля аккуратно выставлены на верстаках, смазаны тележные колеса, все готово к работе. Скот накормлен и пораньше заперт, пусть отдыхает и набирается сил. Настало время подумать и о себе. Успеть до вечерней службы помыться в бане. На такое дело грязному идти – грех. Баня чистит тело, а церковь – душу. В доме у деда Евсея мужчины уже давно все помылись и, напившись холодного ядреного квасу, принесенного с ледника, теперь сидели во дворе, чистые, в новых неодеванных рубахах, и вели свой неторопливый мужской разговор, дожидаясь, когда помоются и соберутся женщины, чтобы вместе идти в церковь. Рано утром вернулись из лесу Илья и Александр – сыновья Василия, Евсеевы внуки, которые ходили проверить борти, посрезать поспевший мед и установить новые колоды. Чуть не целую неделю прожили они в лесу, работая от зари до зари. Первушка,  соскучившись по отцу, не отходил от Илии, и теперь сидел у него на коленях, не сводя с отца глаз и ловя каждое его слово. В руках он держал можжевеловый лук, который принес ему из леса дядька Александр, души не чаявший в племяннике, вечно балуя его разными немудреными подарками. Дед Евсей учинил своим внукам настоящий допрос насчет лесной пасеки: где и сколько установили новых колод, в каком точно месте они установлены, куда повернуты; много ли цвету, каковы пчелиные семьи, роятся ли и какой ожидается медосбор. Это все чрезвычайно интересовало его, поскольку он сам уже не мог сходить туда. Поэтому, выслушивая подробные ответы, он, закрыв глаза, мысленно представлял всю семейную пасеку. Он там знал каждое дерево, каждый кустик, каждую ложбинку и травинку. Эти места обживал еще его отец Василий, известный на всю округу сначала как воин, а потом как бортник. Он нашел это полюбившееся пчелам место. Сначала бортничал, а потом постепенно пересадил отройки в подготовленные колоды. С тех пор пасека разрослась. Принося достаток всей огромной Евсеевской семье. Илюха с Сашкой приросли к пчелам накрепко, видно, в прадеда пошли. С ранней весны до самой осени они в лесу, промышляя помимо пчел еще и охотой. Дома бывают редко, зато всегда долгожданны и любимы всей семьей, и особенно детворой. Радовался этому и Евсей, поскольку не один из сыновей так и не прикипел к этому промыслу. Сколько он их не таскал в лес, убеждал продолжать начатое семейное дело, все было не впрок. Очень огорчался этому Евсей, не раз говаривал с укоризной: «Вот умру, так все дело загинет, неушто не жалко, ведь дедко ваш еще его начинал. Пчелы-то ведь они твари Божии, привыкли к нам, одичают и помрут без уходу-то».  Не очень надеясь на сыновей, Евсей пристрастил сначала к пчелам своего друга и соседа Макара. Сначала ухаживали за пчелами вместе, потом Макар завел свои семьи и расставил свои колоды, образовав новую пасеку. Их пасеки находились рядом. И они всегда вместе ходили проведывать пчел. Только однажды он ушел один и не вернулся, повстречавшись с хозяином леса – медведем. Дело его переняли сыновья, чему Евсей очень завидовал и даже стращал своих тем, что передаст пчел Макарихе. И когда стали подрастать свои внуки, Евсей сделал все, чтобы они полюбили это семейное дело. С измальства таскал их в лес, учил, передавая свой богатый опыт, выдавал секреты, известные только ему одному. Его труды не пропали даром. Илья и Александр прикипели душой к бортничеству и не представляли для себя лучшей доли. Да и Старый Евсей, будучи главой рода, защищал их и поддерживал, потакая во всем, что бы они ни делали. Зато в любой год в доме всегда был мед, и не жалели его, щедро одаривая соседей. А о медовухе, которую готовил Евсей, знали и в соседних волостях. Ни у кого больше такой вкусной и забористой не получалось.

Закончив допрос внуков, Евсей переключился на дела грядущие. Сам он намеревался вместе с внуками идти в лес, а Василия определил рубить венцы. Женщин отправляли к месту постройки церкви, там рабочие руки понадобятся. Василий пытался убедить отца не ездить в лес, а идти с ним:

– Дело ли тебе, старому, с лесом возиться? Пускай вон молодежь ломается, а тебе самый раз руководство осуществлять. Усадим тебя на помост рядом с иконой, и сиди, руководи.

– Успею еще насидеться. Покуда ноги носят, буду ходить, а не захожу, так тогда садите, куда хотите, ворчать не стану.

– Ну вот ты и обиделся сразу, я же жалеючи тебя, – сказал Василий.

– Да не обиделся я. Просто не привык без дела сидеть, а в лесу хоть сучки пообиваю. Или вон с Первухой быков погоним. Согласен ли, Первуха?

– Ух ты! – вырвался радостный крик у парнишки. – Конечно, согласен! Только я с собой лук возьму, можно?

– Конечно, можно, – добродушно согласился старик, – куда нам без оружия-то ночью в лесу.

– Чего удумали, ребенка ночью в лес тащить, – встряла в мужской разговор жена Василия Мария. – Пусть дома сидит или с нами идет, у костра греется под нашим присмотром.

– Ну, бабулечка, не хочу я с бабами, я с папкой и дедом в лес поеду, буду их охранять, вот у меня и лук и стрелы есть. А дедушка Евсей мне меч настоящий сделал. Правда, дедушка?

– Правда, Первуша, правда. Действительно, Мария, негоже такому молодцу дома сидеть, когда все на такое дело поднялись. Пускай с детства привыкает с мужиками мужицким делом заниматься. Ты не беспокойся, я за ним присмотрю. Работник я нынче правду никудышный, а нянька из меня еще хоть куда. Мы с ним за быками присматривать будем, а потом возницами к вам приедем. Только оденься потеплее, а то ночью прохладно будет.

Первушка сорвался с места и бегом устремился за кожухом и выструганным дедом мечом. Через пару минут он уже стоял в потертом кожушке, перепоясанный сыромятным ремнем, за который был воткнут деревянный меч. На плечо был надет вересковый лук.

– Ну вот, с таким защитником нам ничего не страшно, так что, мать, не беспокойся за нас.

Вскоре подошли остальные женщины, и всей большой семьей, во главе с дедом Евсеем, отправились в церковь. Около соседнего дома к ним присоединилось Макарихино семейство.

– Как там Дарья-то? – спросил Евсей Ивана, старшего Макарихина сына.

– Как засобирались уходить, так пришла в себя. Хотели с ней мою Ксюшу оставить, да она не дала, говорит, все пойдите, я тут одна полежу, ничего со мной не случится. Да и то, кому охота дома быть, когда весь народ поднялся.

– Это твоя мать идею-то со строительством церкви подала, всех на великое дело сподвигла. Пусть отдыхает, Бог даст – еще поживет, какой ее возраст.

– Ну, по сравнению с тобой, все молодяшки, – отшутился Иван.

Около церкви толпился народ. Стояли привязанные к перевязи быки и лошади, на которых подъехали на подмогу мужики из соседних волостей и весей. У всех было приподнятое настроение, какое бывает перед совершением великого, судьбоносного дела. Страх перед обрушившейся страшной бедой отступил. Люди обрели уверенность, а потому радовались, и эта радость проникала во всякого, кто примкнул к общему делу. Одеты все были, словно пришли на престольный праздник, несмотря на то, что сразу после молебна все пойдут на работу, строить обетную церковь. А это дело не будничное, а историческое и, значит, праздничное. Праздник победы добра над силами зла. Зло, которое сидит в каждом и может овладеть человеком, если с ним не вести постоянную борьбу, изгоняя его из себя добрыми делами. Поэтому все пришедшие сегодня сюда уже одержали первую, самую главную победу – победу над собой. Они не остались дома, озлобляясь в одиночестве, со своей бедой, не впали в уныние или проклятия, ища виновных. А осознали свою греховность, раскаялись и вышли на общее великое дело. Словно в огненном горниле свалившейся беды прошли очищение. Чужое горе стало своим, свое – общим. Чья-то радость становилась общей радостью. Все старались помогать друг другу, делиться последним. Все ощущали себя одной семьей, в которой каждый в ответе за каждого. Такое единение бывает особенно заметно в дни тяжелых испытаний. Каждого приходящего здесь встречали добрым словом, утешали, если сильно пострадал, давали советы и обещания помощи.

Евсей поклоном поздоровался со всеми присутствующими и сразу же направился в церковь, за ним последовали и все остальные. Вскоре площадь перед храмом опустела и на ней остались только мирно жующие свою жвачку быки да смачно хрустящие свежую травку лошади. Жаркий день завершился теплым вечером. Над рекой Юг опускался туман, постепенно скрывая противоположный берег. В воздухе сладко пахло луговым разнотравием, повсюду слышалось стрекотание кузнечиков. Из распахнутых створок окон церкви раздавался густой, низкий, протяжный голос священника: «…Пресвятая Богородице, спаси нас!» – «Спаси нас!» – тянется над Югом многоголосый звук молящихся… Вскоре обступившая со всех сторон вечерняя тишина была расколота многоголосием вывалившейся из церкви толпы молящихся. «Иисусе Сладчайший, спаси нас!» – это начался крестный ход к месту строительства обетной церкви. Впереди шел дед Евсей, неся в руках образ Божией Матери, именуемой в народе Одигитрия, что значит «путеводительница». Рядом с ним шел Прокопий с Евангелием, за ними – певчие и, окуривая всех сладким дымом ладана, с крестом в руке отец Степан в золотистой праздничной ризе. За ними шли все остальные, стараясь петь вместе с церковным хором. Эти искренние слова молитв многоголосого людского хора распространялись по всей округе, очищая все вокруг от скверны и  наполняя новыми живительными силами.

…Лес начал редеть, и в открывшейся дали стали видны костры и снующие вокруг них люди. Евсей приклонил на свои колени голову заснувшего Первуши и тихим голосом подбодрил быка: «Давай пошевеливайся, ишь, спишь походя. Некогда сегодня спать! Сегодня особый день, надо успеть до захода солнца церковь поставить, да и освятить ее. А то не будет настоящей победы-то. Так что не ленись, сегодня грех лениться. Тебе, видишь, повезло, живой ты, так что будь добр, за двоих работай. А уж коли победим заразу эту, так отблагодарю тебя, репы сладкой не пожалею!» Бык словно понял, о чем говорит хозяин, и зашагал быстрее, навстречу приближающейся топе людей. Со стороны могло показаться, что на месте строительства царит хаос и беспорядок. Но, присмотревшись внимательно, увидишь, что в этом мнимом хаосе есть строгий порядок. Привезенные из леса сосновые кряжи выгружались с телег и волокуш на заранее подготовленные слеги. Молодые ребята и бабы их тут же корили, ребятишки помладше стаскивали кору в костер, отчего тот жарко пылал, освещая все вокруг. Проснувшись, Первуша тут же присоединился к ребятам, с азартом таская широкие полосы смолевой коры, вкусно пахнущей сосновым соком. Окоренные бревна перетаскивались и переносились к месту, где рубились венцы самой церкви. К приезду Евсея первые венцы уже были срублены и поставлены на закладные камни. Прокопий, как самый опытный по плотницкому делу, проходил чертой положенные для следующего венца бревна. Их тут же снимали, чтобы по отведенной черте выбрать паз. На углах мужики рубили пилицы. С каждым вновь положенным венцом церковь подрастала все выше и выше, словно гриб после дождя. Рядом на высоких козлах распускали на доски бревна, пахло свежими сосновыми опилками. Тут же часть отобранных досок скоблили для пола, готовили гонт для крыши. Двое мужиков корпели над изготовлением церковной маковки и креста, кто-то ладил косяки и двери, готовились створки царских врат. Каждый был занят своим делом. Праздно шатающихся или смотрящих не было. Все – от детей до стариков – осознавали важность происходящего, стараясь внести свою лепту в это святое дело. Солнце уже поднялось, а люди не приостановились ни на одну минуту. Лишь иногда они останавливались, чтобы распрямить занывшую от усталости спину или утереть застилавший глаза пот. Все понимали, что надо успеть. Если не успеть освятить церковь до заката солнца, то не смогут победить моровую язву, и потому, как в бою, не чувствовали  они ни голода, ни усталости. Работа и вправду походила со стороны на ратный бой. Вон Василий с мужиками машут топорами, словно рубят направо и налево врагов. Рядом мужики с пилами, словно огромными мечами ратоборствуют. А дед Евсей, что те воевода заправский, умело руководит своей дружиной, направляя помощь то в одну, то в другую сторону. Какая гармония и мощь заложены в такой коллективный труд во имя общей цели! День неумолимо катился к концу. Над церковью уже стропилили крышу. Отец Степан с Василием и Прокопием улаживали внутри, отгораживая маленький алтарь, прилаживая узкие, сделанные из двух широких досок царские врата, выпиленные по-особому, с завитушками. На дощатую перегородку иконостаса приладили иконы Спасителя и Божией Матери. Церковь была небольшой, сажени три в длину и две с половиной в ширину. Большим размером в обыдень срубить трудно, да и не в размере дело.

Солнце уже давно перешло за Кичменьгу, готовясь спрятаться за кроны густого леса, тянувшегося до самого горизонта. Все работы, в основном, были завершены. Где-то еще постукивали топоры, устраняя недоделки, а люди впервые за день, устраивались на отдых. Кто-то присел, кто-то вытянулся на траве в полный рост, разбросив в сторону руки и уставившись взором в вечернее небо, женщины убирали остатки строительного мусора и прихорашивались. Распряженные животные паслись тут же рядом. Вдруг со стороны Юга-реки послышалось пение. Прибежавшие ребятишки взахлеб, перебивая друг друга начали рассказывать, что это идут крестным ходом кобыльчане и кильченские с присоединившимися к ним по ходу людьми из окрестных весей. Вскоре пришли из-за Кичменьги шонжаки и одновременно с ними сараевцы и бобровско-захаровцы. Словно в невидимом бою подходили люди со всех сторон, как бы окружая нечистую силу, не давая возможности ей вырваться, чтобы уйти и вредить в других местах. Она должна была погибнуть здесь, в этом кольце, образованном людьми, осознавшими свою греховность, принесших покаяние, а потому неприступных, вынесших смертный приговор самой моровой язве и приведших его в исполнение во вновь построенном храме. Что может противостоять совместной молитве объединенных во имя Христа, в Христианскую Церковь?! Не могут ее одолеть и врата адовы!

Когда волнения, связанные с освящением и богослужением немного улеглись, народ разошелся – кто праздновать, а кто на ночлег. Евсей зашел в церковь и подошел к иконе Божией Матери. Какой-то особый трепет охватил его, в груди защемило, слезы потекли из его глаз, растекаясь по морщинистому лицу старика: «Спасибо тебе, Пресвятая, – зашептал он, опускаясь на колени, – что Ты заботишься о нас, любишь нас недостойных и грешных. Спасибо, что не оставила нас своею милостью в этот трудный час, указала нам путь спасения. Ты истинная наша Путеводительница и заступница, ты наше упование и спасение. Будь с нами всегда, деток наших сохрани и воспитай, голодных окорми, отпадших от Веры нашей Христианской – присоедини, старость поддержи. Не дай нам снова впасти в грехи,  за которые ныне страдаем. Не для себя прошу, потому как скоро предстану перед Богом, а за тех, кто остается здесь, на земле. Спаси и сохрани их!» Евсей замолчал. Слезы текли по его лицу. Он не замечал их. И вдруг он увидел, что и Богородица тоже плачет. Плачет слезами радости о заблудших, но опомнившихся земных ее детях. Евсей подполз на коленях к иконе и приложился губами к руке, державшей Богомладенца, ощутив живую теплоту и непередаваемый, неземной аромат, исходивший от иконы. Поднявшись, Евсей направился к выходу. Держась за стены, он вышел на крыльцо, и тут силы оставили его. «Ну вот, теперь и помереть не страшно», – прошептал Евсей, опускаясь на ступеньку. В последний раз он смотрел, как заходило солнце. Сколько раз он видел, как оно вставало и садилось, но никогда закат не был так красив…

Зима 1613г. Битва.

Метель ночью унялась и к утру приморозило. Сидящие в засаде мужики то и дело вставали и, чтобы согреться, хлопали себя по бокам, били валенком о валенок, притаптывая на месте. Костры, которые жгли всю ночь, к утру погасили из предосторожности. Хотя смолевая, сухостойная сосна жарко пылала и практически не давала дыма, все же решили не рисковать, слишком близко должен был быть враг. Сейчас на месте ночных костров были навалены еловые лапы, на которых, как на печке, спали сменившиеся дозорные и по очереди грелись те, кто сильно замерзал. Этот старый таежный способ ночевки в зимнем лесу знают многие охотники и промысловики. Прогретая костром земля, покрытая густыми еловыми лапами, медленно возвращала тепло, и можно было, даже сняв полушубок и укрывшись им сверху, спокойно спать даже в хороший мороз. Василий сидел на принесенном для костра кряже и задумчиво смотрел на  начинающее светлеть небо. Петруха спал рядом, раскинувшись на еловых лапах. Улыбка блуждала на его губах, лицо его было по-детски безмятежным и счастливым. Он был самым молодым среди пришедших по зову воеводы мужиков. Ему едва исполнилось двадцать два года. Кажется, совсем недавно играли ему свадьбу. В жены он взял дочь воеводы красавицу Настю. Жалел свою дочь воевода, не хотелось расставаться с ней, но и парень-то был тоже очень хорош. Силен, крепок, веселого нраву, работящий, а главное – очень добрый. За ним всегда ребятишки гурьбой бегают, каждому из них он слово доброе найдет, свистульку из прутика вырежет или белку деревянную выстрожет, совсем как настоящую. Добротой и трудолюбием и подкупил он сердце старого воина, увел Настеньку – утешение отцовское. А на Троицу пришла радость в дом воеводы – разрешилась Настя сыном, да и назвали его в честь деда Ваняткой. Размякало сердце старого воина, когда брал он на руки своего внука, баюкал, пел ему военные походные песни.

Петруха поднял голову, увидев, что все готовы к выступлению, разом вскочил на ноги, сладко потянулся, расправляя широкие плечи. Накинул на себя полушубок, нахлобучил до глаз шапку и присел к дядьке Василию.

– Чему так улыбался-то во сне? – шутливо спросил Василий. – Поди, Настюху обнимал?

– Да, ее родную видел. Сидит на лавке, кормит грудью моего Ванюшу, а тот ручонками в нее вцепился, чмокает губенками и ножками пинается, ровно бежит куда-то. – Петруха счастливо улыбнулся, вспоминая сон. – Счастливый я, дядька Василий, даже не верится, что мне такое счастье привалило. Как они сейчас там без нас? Страшно им, наверное. Нечего им там бояться, даже если поляка пропустим, не найдет он их.

Василий вдруг сделался задумчивым и долго сидел, уставившись взглядом куда-то под ноги.

– Слушай, Петро, одень-ко ты под свой кожух мою кольчугу, да и шлем возьми, как в атаку пойдем, наденешь. Пока не одевай, обморозишься. Возьми, возьми! – видя, что тот хочет запротестовать, строго сказал Василий. – Тебе нужнее будет. Да честно признаться,  мала она мне стала, только мешать будет. А тебе в самую пору будет. На-ко примерь! – Василий протянул кольчугу Петру, тот надел на себя.

– Действительно, в пору, словно на меня сплетена.

– Вот и хорошо, носи, и мне будет спокойнее. – Василий, любуясь статной фигурой бойца, действительно испытывал облегчение и радость. Какая-то странная тревога и предчувствие в отношении этого парня не давали ему покоя. – Поручи не забудь надеть, – проговорил он, протягивая Петру кованые поручи, оберегающие руки от рубящего удара противника. – Слушай, Петро, пообещай, что выполнишь мою просьбу.

– Ты о чем это, дядька Василий? Говори, для тебя все исполню.

– Не отходи от меня далеко в бою, прикрой со спины. Шибко я боюсь, что кто-нибудь сзади подойдет, в бою не усмотришь. Спереди-то угляжу, а сзади-то глаз нету.

– Чудишь ты чего-то, дядька Василь, не уродилось на земле страху такого, чтобы тебя напужать. Да и мечом своим ты так работаешь, что к тебе ни спереди, ни сзади не подойдешь. Нет воя, равного тебе, даже у тестя моего. На медведя с рогатиной-то многие смогут, а вот как ты с ножичком… 

– Полно, не хвали напрасно, некогда мне тогда было рогатину искать. Так выполнишь мою просьбу?

– Хорошо, дядька Василий, буду рядом с тобой, – ответил Петруха, – да и мне не так страшно будет.

– Ты что, боишься?  – спросил Василий, с тревогой взглянув на парня, понимая, что страх в бою может быть плохим помощником.

– Да не то что боюсь, просто человека убивать не приходилось, вот и думаю, смогу ли. 

– А это, брат, и не люди вовсе, разве станет человек баб да детишек убивать да насильничать? Перед нами зверь лютый, потому и бить его надо не жалеючи. Он пострашнее и опаснее того медведя будет, что вас с Настей чуть не задрал. Тут, брат, зевать некогда – или ты убьешь, или тебя.

Василий замолчал, думая о том, что такие мысли ни у одного Петрухи перед боем. Хоть и бывалые охотники собрались, но ведь здесь не охота, а война, и не волк перед тобой станет, а зверь в человеческом обличии. Не дрогнет ли рука, когда глаза в глаза сойдутся. Тут только вера в правоте своего дела может помочь да злость праведная. Того и другого у них, пожалуй, предостаточно. Наслышаны о злодеяниях панских, да и где более правое дело найдешь, нежели свой дом защищать?! Так думал Василий, пристально вглядываясь в окружающих его людей.  Нет, пожалуй, не подведут, не дрогнут.

– Дядько Василий, – прервал его размышления Петруха, – а ежели он наземь упадет, его что, добивать надо?

– Так он же враг!

– Ну а если раненый упадет, ведь нельзя же лежачего, – с надеждой в голосе проговорил Петруха. – Вон мы, когда с Кобыльскими дрались, так упавших не трогали.

– Пожалуй, нельзя, – подумав, ответил Василий. – Ежели хорошо ляжет, то пусть лежит.

Петруха еще хотел чего-то спросить, но Василий придержал его за рукав, напряженно вслушивался в утреннюю тишину.

– Ну, вот и пожаловали гости незваные, скоро встречать пойдем.

Вслушиваясь в утреннюю тишину, Петруха услышал мерные глухие удары. Это в крепости били тревогу, поднимая гарнизон и одновременно сообщая  мужикам, находящимся в засаде, что враг на подходе.

О приближении врага на крепости знали, конечно, намного раньше, нежели его увидели. О продвижении врага постоянно докладывали разведчики, посланные воеводой. Последний дозорный прискакал, доложив, что враг перешел речку Пыжуг. В крепости все были давно на своих местах, серьезны, сосредоточенны и молчаливы. Любое распоряжение воеводы исполнялось быстро и беспрекословно. Все понимали ответственность происходящего момента и верили в боевой опыт своего воеводы.  Иван Игнатьевич стоял на восточной сторожевой башне и внимательно смотрел на приближающегося врага, который темной змеей выползал из-за поворота речного русла.

– Ишь ты, сколько вас, – бурчал в седую бороду воевода, – и чего вам дома не сидится? Кто вас сюда звал, сучье племя? Неужто не понимаете, что не по зубам вам земля-то наша. – Знал воевода, что погнали с Москвы поляков и погнали их тоже мужики, собравшись в ополчение. И возглавил это ополчение вместе с князем Дмитрием Пожарским постой мужик Козьма Минин. И радостно на душе становилось от мысли, что не отдали Русь на поругание ляхам. Терпелив народ русский, многое он может вынести, стиснет зубы и стерпит обиду. Но и его терпению приходит конец, и вот тогда не стой у него на пути, не мешай вылиться его справедливому гневу! И горе тому, кто попытается помешать ему, будь то враг иноземный или свой князь или боярин. Обостренное чувство справедливости испокон веков жило и живет в сердце русского человека. Оно непримиримо с посягательством на родную землю, от кого бы оно ни исходило. Страшна становится мужицкая стихия, как пожар заполыхает она, и нет силы, чтобы удержать ее. Передовое вооружение блекнет перед вилами и топорами, а порванная на груди рубаха становится надежнее кованного рыцарского панциря. И остановиться этот пожар может только тогда, когда успокоится мужицкая душа, когда отмякнет любвеобильное русское мужицкое сердце.

Начавшийся бой был не продолжительный, но яростный и жестокий. Попытка сходу завладеть крепостью потерпела неудачу. Поляков встретил дружный и меткий залп со стороны крепости, сразу выбив передовые ряды наступавших. Попытка вскарабкаться на ледяной холм тоже оказалась неудачной. Сброшенные сверху бревна серьезно поломали нападавших воинов, которые остались лежать у подножия крепости, корчась от боли под прицельным огнем пищалей. Часть отряда попыталась прорваться вверх по реке, чтобы обойти крепость с запада, но попавши в полыньи, только внесла хаос и неразбериху в действия всего отряда. Яцкой носился с фланга на фланг, пытаясь предпринять хоть что нибудь, чтобы действовать в едином порядке. Но вскоре понял, что это ему не удается. Отряд вышел из подчинения. Настоящая паника началась тогда, когда вдруг откуда-то сзади вдруг объявился отряд вооруженных мужиков, которые шумно атаковали отряд полковника, оттеснив обоз с пленными. Со страшными криками они врубились в тыл отряду, буквально круша его. Впереди отряда бежал мужик с огромным мечом, крутя им так, что в воздухе порой была фигура в форме цифры восемь. Не дай Бог никому попасти под эту кровавую мясорубку! Мужик почти в одиночку раздернул отряд поляков на две половины, врубившись прямо в середину отряда. А бежавшие за ним мужики добивали эти раздвоенные части.

В горячке боя Василий упустил из виду Петруху и теперь, продолжая рубить направо и налево, отыскивал его  глазами. Только по блеску подаренного накануне шлема он нашел его в самый критический для Петрухи момент. Тот вел бой одновременно с тремя ляхами. Оценив обстановку, Василий понял, что тот стал жертвой своей жалости. Двое из наседавших на Петра были ранее ранены им, отлежались и теперь сзади атаковали своего благородного противника, который вел бой с сильным и опытным воином. Василий устремился на помощь своему товарищу и, видя, что не успевает сделал то, что никогда не делал, он метнул свое грозное оружие в наседавшего противника. Меч по самую рукоять вошел в него, давая возможность Петру оборониться от наседавших сзади врагов. К безоружному Василию тут же устремилось несколько поляков, понимая, что теперь они могут расквитаться за порубленных сотоварищей с этим страшным русским. Но даже без оружия он был силен и опасен. Двое из атаковавших его легли тут же, снесенные сильнейшими ударами кулака. Однако подоспевшие их сотоварищи, окружив плотным кольцом, почти одновременно нанесли страшные удары своими саблями. Василий упал навзничь, широко разбросив руки, и в глазах его отразилось стоявшее над лесом зимнее солнце. «Слава Богу, успел!» – прошептали его побелевшие губы.

Вскоре бой затих. Большинство отряда Яцкого было уничтожено, лишь немногим удалось проскочить вверх по Югу, да и за ними воевода снарядил погоню. Почти триста человек пленными гнал с собой кровавый полковник, но благодаря умелому действию мужиков под командованием Василия, никто из них не пострадал.

Весна 1613г. Исполнение завета.

Ранним мартовским утром гарнизон крепости был разбужен необычными звуками, доносившимися с западной стороны крепостного вала. Вскоре почти весь гарнизон собрался у западной стены и молча смотрел куда-то за вал и ров, откуда доносились мерные удары топора. На той стороне рва, в одной рубахе, с топором в руках, сидя на углу закладного венца, сидел их воевода, вырубая угол для очередного ряда. Топор поблескивал на солнце и смачно впивался в свежее дерево, выбрасывая щепки.

– Я же обещал тебе, что церковь срублю, если поможешь одолеть супостата. Так что не подумай, что воевода пустобрех. Обещания держать умею…